ПРОЗА И ПУБЛИЦИСТИКА

11.08.19 | РАРОГ » Проза
Наблюдение за бытом старой немки - публикуем рассказ нашей виленской
31.07.19 | РАРОГ » Проза
Продолжение публикации рассказа виленского автора Алексея Солдатенко «Сопля
31.07.19 | РАРОГ » Проза
Публикуем рассказ виленского автора Алексея Солдатенко «Сопля зелёная» (часть
Цивилизация подошла к черте, когда не имущество, не деньги, но человеческий
В воскресенье 21 июля исполнилось 79 лет началу пути Литва по пути

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

29.10.13 | Раздел: РАРОГ » Поэзия | Просмотров: 4578 | Автор: Валерий Виленский |
В ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ УСОПШИХ
ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Сборник стихов М.Дидусенко, иданный в 2004 году, после смерти поэта «Пушкинским фондом» из Санкт-Петербурга



Однако, есть в нашем мире люди, которые не умеют жить в нём, но очень хорошо чувствуют всё, что происходит, и сопереживают с каждым умеющим жить...
Валерий Виленский

Каждый человек, который встречался с Мишей Дидусенко в Вильнюсе, считал, что он ему единственный друг. Этих друзей у него было десятки, если не сотни…
Юрий Александрович

Post scriptum post factum

В 1997 году (к своему 60-летию) я написал такую новеллу: в снегу на обочине дороги замерзает старик, вспоминая написанные в юности стихи, а дьявол над ним измывается: «Ты – дерьмо, со всем твоим трепетным ливером!.. Для меня радость невыразимая – идеалистов учить!.. Ты у меня на помойке подохнешь – как весь ваш народ!..» Писал, конечно, о себе, ни о ком ином…
А 26 октября 2003 года (в день рождения двух своих друзей-близнецов) шёл с работы под жутким снежным циклоном, который тогда достал от Вильны аж до Москвы. Шел и пел стихи М.Дидусенко, с которым подружился году в 1963-м (Герта, сотрудница, сказала, что её сын – шестиклассник тоже пишет стихи и тоже увлекается античностью), а расстался в 1991-м, после его очередного запоя, со словами «Поэтом можешь ты не быть, но Божий страх иметь обязан».
Шёл по одной из романтичнейших виленских горок (да у нас почти все горки романтичные) и кричал прямо в анфас бешеному хаосу:

Белое пламя зимы
Раздувает Борей!
Землю обуглил
И высушил реки до звона!
Пере-шути себя!
Пере-болей!
Ладом фригийским!
И дудочкой сонной!..

А неделю спустя узнал, что именно в тех сумерках того циклона под мусорными баками подмосковного Растогуева замёрз насмерть мой «Мишель». И неделю пролежал в морге с биркой «Неизвестный мужчина».
Юрий Александрович

Эргали ГЕР

СОПЕРЕЖИВАВШИЙ

Родился в Вильнюсе. Работал в редакции газеты "Дружба", был редактором в молодёжной литовской газете "Комьяунимо тиеса". В Вильнюсе в Издательстве "Вага" вышла книга его стихов "Междуречье". Недавно (после смерти) вышли ещё две его книги "Из нищенской руды" и "Полоса отчуждения" Ниже предлагается статья его друга литератора Эргали Гер. Неизвестней, чем Рихард Зорге Миша-бомж, Миша-поэт, Михаил Дидусенко Кот Базилио, поэт Дидусь.
Умер замечательный русский поэт Михаил Александрович Дидусенко (10 лет назад 26 октября 2003 года - ред). При жизни о нем в Москве мало что знали (кроме того, что есть такой пронзительный, ни на кого не похожий поэт, ежегодно выступающий в "Знамени" с большими подборками стихов). По смерти Дидусенко стал еще неизвестней. В подмосковном Расторгуеве его знали как Мишу-бомжа, Мишу-поэта - умерев, он почти неделю провалялся в морге с биркой "неизвестный мужчина". После Хлебникова, кажется, ни один русский поэт не доходил до таких степеней неизвестности - до полного, окончательного растворения в "степи мирской". Похоронить тело, не имевшее при себе никаких документов, стоило немалых усилий. В конце концов раб Божий Михаил нашел успокоение на расторгуевском кладбище, получив свою первую и окончательную прописку в России. В одном из последних стихотворений Дидусенко есть строчки:
"… здесь не Нальчик и даже акта
Зимой тебе не заполнят в морге –
Звать никто и нигде есть я.
Я неизвестней, чем Рихард Зорге,
И чем дальше, тем неизвестней".

Это даже не предвидение, а точная констатация факта. У него не было иллюзий относительно своего ближайшего будущего. И он нисколько не сомневался, что со временем имя его всплывет, как это случилось с упомянутым знаменитым разведчиком. Между тем в Питере, не в пример Москве, Дидусенко многие помнят. Другое дело, что у Питера аллергия на Дидусенко, так что лучше не спрашивать. Северная Пальмира, с ее прививкой к дворянской поэзии, трижды изблевывала его из своих гранитных уст. Тончайший из поэтов коммунального быта и коммунального времени, он не вписывался в поголовную тамошнюю ненависть к коммуналкам. Он плавал в питерской разрухе как рыба в воде. По-мальчишески любил рынки, прилавки, сараи, проходняки, заброшенные чужие дачи. Обожал посиделки с лучком и селедочкой на газете, хитроумно выкраивая в свою пользу лишние полстаканчика. В этом смысле всегда был немножко жуликоват. В общем, не салонный поэт (хотя в юности, говорят, за нежность облика и чувствительность имел прозвище Граф Вишенка). В последний раз Дидусенко не продержался в Питере и полутора лет. Поначалу его пожалела известная питерская суфражистка, мать семерых детей, потом пошли чердаки и подвалы, потом менингит, почти полгода в больнице - но ничего, грех жаловаться: прежде чем наподдать под зад, поставили на ноги. Бывшие соратники по котельным переместились в ночные клубы и замолчали. Дидусь из подвалов ушел в дервиши, по-нашему - в бомжи; эпоха советского андеграунда навсегда осталась для него высшей точкой благосостояния. Зато у него, на зависть многим, прорезался голос. Самый пьющий из современных поэтов заговорил прозрачнейшими стихами. Питерская привычка к изысканной инструментовке осталась, но зашелестела лузгой подмосковных платформ, пришла свобода дыхания - нагая к нагому, как положено. В степи мирской, печальной и мерзлой, Дидусенко заговорил с неслыханной простотой и точностью интонаций - с той неслыханной простотой, которая доступна лишь избранным:
"Что ты искала, душа-невеличка,
Птица-синичка?
Лишнее семечко у бабы Кати,
Зимнее платье?
Но суета желто-черного цвета
Очень заметна.
Знаю, что холодно, что же поделать,
Тоже не белый".

Мы сдружились в Вильнюсе в самом начале 80-х. Дидусь только-только удрал из Питера по первому разу, и тянулся за ним шлейф темноты: что-то там в Питере произошло, о чем он никогда не упоминал, хотя общались мы, кажется, ежедневно на протяжении лет десяти. Что-то такое порой мелькало в его глазах, мрачное и пуганое: стреляный воробей. Стихи его уже тогда были очень хороши, но поразил он меня все-таки не стихами, а редкостным умением отваливать в сторону минут за пять до появления ментов или начала драки. По молодости лет я был уверен, что только трусость мешает Дидусю стать великим поэтом. Он слушал мои доводы, злобно сверкал очами, но возражать опасался. Если разговор был застольным - глушил под шумок портвейн, оглаживал бороду, пластично перевоплощаясь из литератора петербуржского образца в периферийного Кота Базилио; насосамшись, высокомерно смотрел поверх очков, но говорить уже не мог ничего. Его стихи были много лучше его замашек. Единственная книжка, вышедшая в 1988 году в вильнюсском издательстве "Вага", называется "Междуречье". Читающей публике в России она практически недоступна. А жаль - эта книжка тридцатисемилетнего поэта сплошь состоит из стихов самой высокой пробы.
"Протекает река Васюган
словно кран
помнишь детство твое протекало
и кран превращался в наган
и мешают бежать берега
как мешает бежать кобура
помолчим
протекает река
протекают под ней облака
протыкают друг друга
не видные нам телеграммы
на реке Чусовой часовой
на реке Парабель корабель
у реки Васюган берега цвета охры
охраны".

Мыкаясь по России, он постепенно утратил все документы, осел в Расторгуеве и повел бесшабашную жизнь бомжа. Летом собирал грибы, зимой стеклотару. Между прочим, стал номинантом Антибукера - о чем узнал спустя два месяца, когда премия просвистела мимо. В Расторгуеве у него окреп голос - не только поэтический, но и для повседневной битвы за жизнь. До этого я всего лишь любил Мишеньку; выпив с ним пару раз на лоне подмосковных помоек, впервые за долгие годы знакомства зауважал. На фоне капризных, балованных расторгуевских алкоголиков, страшных только для дачников, он казался суровым старцем. Вильнюсские страхи повыветрились. Какой там КГБ - он даже ментов перестал бояться. Даже себя. Граф Вишенка вышел весь, остался от Мишки один только голос, чистейший поэтический голос в теле бомжа. "Просто и еще проще" - так называлась последняя подборка его стихов. Потом и стихи кончились. Простота, навстречу которой Дидусенко шел всю свою жизнь, пришла к нему божьим одуванчиком, скрюченной старушонкой Раисой Ивановной Лебедевой, приютившей Мишу-бомжа в убогом полуразваленном домике на улице Старых Большевиков. Не снимая ватников, они лежали под образами на двух лежаках, Миша рассказывал Раисе Ивановне сказки, а она делилась с ним своей нищенской пенсией. Вставали только по крайней нужде: у Миши распухли ноги, даже бутылки он уже собирать не мог. Так и общались: она шепелявила, он слегка пришепетывал. В общем, замечательно ладили. Вот только стихов он ей не читал ни разу. А ведь любил это дело больше жизни.
Давайте рассуждать: века,
Меня вела моя рука,
А я за ней спешу.
А кто водил моей рукой,
На пальцах бил мозоль?
Матфеем, Марком и Лукой
Клянусь, что не Ассоль.
Но, выйдя осенью, в закат,
Сквозь тень над головой
Я вижу чистый без заплат,
Кровавый парус твой.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

Борис Кудряков и Михаил Дидусенко

Что остается, когда ничего уже нету… - вспоминает Виталий Асовский
Из окна его комнаты было видно здание тогдашней редакции «Вильнюса». Именно комнаты, а не квартиры квартира была коммунальной, в ней жило несколько семей, что вообще для Вильнюса 70-80-х было явлением нечастым. Жили шумно литовцы, русские, поляки, вместе отмечая рождение младенца и ссорясь по пустякам на общей кухне: Это было время керогазов, громыхали жестяные вазы, но случайно брошенные фразы тут же повторялись за стеной. Двери в эту квартиру запирались только на ночь, и друзья Миши Дидусенко входили без звонка, уверенно направляясь к комнате, где почти каждый вечер сиживали за столом, выпивали, спорили об искусстве, читали стихи, пели под гитару. Миша искренне любил этот привычный образ жизни, окружающий мир с присущими ему запахами, разговорами, незамысловатыми предметами обихода. Он обожал вещность мира, ценил его материальные, зримые и осязаемые составляющие: женскую любовь, дружеское рукопожатие, вкусную пищу, свежую рубашку. Это скромное проживание в Канне коммунальной оказалось порой наивысшего материального благополучия поэта. У него были семья, работа, планы на будущее, хотя он так никогда и не стал владельцем собственного жилья, о чем всегда мечтал. Но больше всего он любил писать стихи. Писать и читать их друзьям поэтам, актерам, знакомым девушкам, а то и случайным собеседникам. Поэтический талант был очевиден, но при жизни у М. Дидусенко вышел только один сборник лирики «Междуречье» и книжка стихов для детей, написанная в стилистике обэриутов, которых он очень ценил за приверженность к игровой в детском понимании стихии, лукавству дразнилок, считалок и скороговорок. Обе книги вышли в Вильнюсе в конце 80-ых, когда такие книги уже могли издаваться. А потом мир закусил удила и понёс, не разбирая пути. М. Дидусенко оказался в Петербурге, где со второй женой и ребенком жил снова в небольшой комнате коммуналки, потом скитался по знакомым, случайным углам, подвалам, больницам. Но писать продолжал. Он был желанным автором, пожалуй, основного сейчас российского толстого журнала «Знамя», даже стал номинантом престижной премии «Антибукер» и одновременно бомжем. Он чувствовал, что связующие его с миром нити обрываются одна за другой: потерял семью, любимый город, здоровье, стал человеком без гражданства, без документов, без каких либо обнадеживающих перспектив. И продолжал писать. Стихи его становились все прозрачнее, изливаясь, как естественный поэтический голос, очищенный от фальшивых нот:
«Что ты искала, душа-невеличка, птичка-синичка? Лишнее семечко у бабы Кати, зимнее платье? Но суета желто-черного цвета очень заметна. Зною, что холодно, что же поделать, тоже не белый».
Последние дни М. Дидусенко прожил в подмосковном Расторгуеве, в развалюхе приютившей его сердобольной старушки. Она знала его имя, хотя вряд ли представляла, что этот совершенно седой, почти утративший способность ходить человек замечательный русский поэт.
В городском морге к телу прикрепили бирку «неизвестный мужчина». Он утратил все, даже имя. Благо, друзья узнали о его смерти и похоронили по-человечески. Осенью прошлого года, за месяц до того, как Михаилу Дидусенко должно было исполниться пятьдесят два года.
Так что же остается, когда ничего уже нету?
Сейчас по его творчеству студенты пишут дипломные работы…
Виталий АСОВСКИЙ

Как странно углядеть
с небес -
не с первых, а с седьмых, -
как на земле чернеет лес
в стране глухонемых.
Так высоко, что только цвет
здесь заменяет звук,
а человечьей речи - нет,
ненужной стала вдруг.
Не слышно шороха страниц
с подобной высоты,
а череда сухих зарниц -
суха от немоты.
Лишь механический орган
семи небесных нот
сиянье северным богам
без устали поет.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

Миша Дидусенко любил театр, актёров, и мы, актёры, тоже его любили. Приходили после спектакля к нему домой тогда (в семидесятых) он был еще не женат и жил с матерью в одной комнате, разделенной легкой перегородкой на две части, в многолюдной коммунальной квартире рядом с Вильнюсским русским драмтеатром. Засиживались допоздна, пили, читали стихи, спорили. Миша недурно играл на гитаре, пел Окуджаву, Визбора, потом вдруг переходил на собственные песни. У него был необычный тембр: эдакий вибрирующий баритон с прононсом. Песни свои он почти бурчал, но как-то очень музыкально, внятно и даже завораживающе: его хотелось слушать и слушать.
Мы были молоды, полны грандиозных замыслов. Именно в те годы и родилась идея создать экспериментальный театр в фойе. И в первом же нашем спектакле по одноактовкам Сарояна и Уильямса Миша сидел на ступеньках фойе и бурчал своим удивительным баритоном с прононсом так полюбившиеся нам песни на свои стихи. Вот одна из них:
«Большие парадные трубы поднимут тяжелые губы, под дробь барабанной команды начнет собираться толпа. Сегодня поется баллада, поется простая баллада, о дождике после парада сегодня поется сглупа. Покинув родные насесты, летят полковые оркестры, колышутся флаги, и фляги приносят домой удальцы. Сегодня поется баллада о дождике после парада, из слов создается ограда, и прячутся в воду концы. Как только она допоется и жизнью твоей назовется баллада о юной, веселой, солдатской работе воды – Когда допоется баллада, попробуй сказать, что не надо, что нет никакого с ней сладу, совсем как с дождем молодым».
Юрий ЩУЦКИЙ

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Я это понял к сорока годам,
Когда всё было ласково и тихо:
Жил первый бомж по имени Адам,
А с ним жила жена его, бомжиха.
И было мне смешно, что Пастернак
Всё о цветах, всё о дождях да ливнях,
О запахах, и были зло и злак
Из корня одного...
О Ева, помоги мне!
На этот раз не дай сойти с ума,
В конце концов, оно тебе же лучше:
Туда, где снег, туда, где снег и тьма,
Я был тебе единственный попутчик.
Вот и сегодня осень на дворе,
И входим мы, вползаем в эти грязи...
Ну, хочешь, наскрябаю на коре Адам + Ева,
В самом первом разе...
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
За что, Господь, смеёшься надо мною,
Что то же самое, и над моей страною?
Когда подумать, мелки мы тебе.
Ну, что смешного?
По уши в судьбе
Сидим, как пан Мюнхгаузен в болоте,
И за чуприну дергаем себя,
А нам твердят: зачем вы так живёте?
Не веря, не надеясь, не любя...
И вновь смеёшься, словно бы жалея,
А может быть, и плачешь не понять,
Но ложка звякает в стакане на столе, и
Не льёт по водостоку благодать.
Придёт весна тогда и пальцем тыкай,
Попробуй побольнее уколоть,
Но в январе, зимою этой дикой,
Чему ты улыбаешься, Господь?
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Вот и третья стража -
проехала ПМГ.
Гете, такая лажа -
гвоздь в моем сапоге.
Странное состояние,
не разберешься вдруг.
Это - как клептомания,
а у тебя нет рук.
Я это о чувстве времени,
о стыдном чувстве его.
Можно стыдиться племени,
но это - сильней всего.
Словно тебя выбросило -
рыбой на берегу,
и мать, что тебя выпросила,
плещется на бегу,
перебирает посохом,
шепчет:
"Сынок, держись..."
Стыдно дышать воздухом,
когда есть другая жизнь...
Так-то вот, милый Иоганн,
по-русски сказать, Яган:
и ПМГ проехала,
и легче моим ногам.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Природа времени суха,
и сколько нужно влаги слёзной,
чтобы у Клио в погребах
напиток забродил серьёзный.

Совсем немного январей
осталось в старенькой бутыли.
Смотри, у Клио во дворе
века валяются пустые.

Кончается и наш “Ха-Ха”,
в свою метафору влюблённый.
Всё больше места для стиха
в растущей пустоте зелёной.

И словно пьяница — в карман,
ты залезаешь, нетверёзый,
в январь, где солнце, как хурма,
черней и слаще от мороза.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Взяв её наизготовку,
как солдат своё ружьё,
ходит смерть с косой-литовкой
человеческим жнивьём.

Ей ни холодно, ни жарко,
и не мучает цистит.
В небесах коса-товарка
полумесяцем блестит.

Светят звёзды, словно астры.
Самолёт роняет след...
Скрипнет гипсом-алебастром
сей невидимый скелет.

Хорошо, когда ты молод
и живёшь своей норой,
сквозь черёмуховый холод,
запах погреба сырой.

Но со временем и ты, брат,
уподобишься траве.
Сердце вялое, как тыблок,
зазимует в голове.

И возьмут тебя на третий —
поздней осени укос.
Хорошо ль тебе на свете
оттянуться удалось?
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Был перерыв на железной дороге.
Мимо затопленных дачных участков
Я и пошёл, размышляя о Боге,
Что в эту зиму случалось нечасто.
Вьётся тропа в полосе отчужденья.
Насыпь. Щебёнка. Чумазые снеги.
Ни оправдания, ни осужденья —
Нет ничего в холодеющем небе.
За обижающих мя помолиться
Сил моих нет и желания. Мало ли
Что нащебечет весёлая птица
Над креозотными чёрными шпалами.
Сам бы чирикал, хотя бы и некому.
Только сегодня и сыро, и муторно.
Быть виршеписцем — занятие беково.
Так-то вот, Господи! Метров полутора
Мне не хватает до Вашего облака,
И никого — ни навстречу, ни спутником.
Разве что птица — настойчиво около,
Как Вы за облаком, прячась за прутиком.
Семь километров — не расстояние.
Шёл бы и дальше, но только куда идти?
Вышли бы да предо мной постояли бы —
Что же Вы больно так сердце мне давите!
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Певчая птица, бродячая киска,
Жёлтые цветики южного склона,
От босоногого брата Франциска
Передаю Вам привет и поклоны.

Я и не знаю, имею ли право
Передавать Вам поклон и приветы.
К слову, денёк нынче просто на славу —
Снова прибавилось вешнего света.

Что-то опять происходит со мною:
Радостен стал, а болтливее сводни,
И, умываясь водой ледяною,
Талой её называю сегодня.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
«Balde ruhest du auch»
«Подожди немного. Отдохнёшь и ты»

Я знаю пригородные рощи:

Там осень своё цветное полощет,
А Гёте выводит алмазный росчерк
В стеклянном осеннем небе —
Мол, отдохнёте, ждите.
Куда полетел из дедова Дома,
Зачем, если всё под Москвой знакомо
И день ото дня всё проще.

Вот поглядите:

Электричка торопится к Оке,
Как девочка на одном коньке, —
Быстрей, быстрее, и вдалеке
Рассыпается лязг и скрежет,
А тем временем Гёте строку к строке
Скрипучим алмазом режет.

Так пусть это будет сентябрь, утро,

Нечто греческое, как лахудра,
Пусть — рядом, но никакой пудры —
Вот именно, за грибами.
Пусть пахнут чистым бельём постельным
Ольховник, тальник и частый ельник,
Пусть пишет в небе крестик нательный:
«Balde ruhest...»
А где? В Барыбино, за Столбами?.. —
Где б ни проснулись.

А там и новембер, от ветра синий.

Рощи стоят в нищете зимней,
Словно вставали они при гимне,
А сесть забыли.
А тишина от дождей — громче.
Там надувной великан топчет
Длинные лужи полей отчих,
Русские мили.

Может, когда-нибудь зимою

Земля снегами лицо умоет.
Пустой сумою вороньи гнёзда
Развешаны за Москвою.
Всё просто, как с тишиною, —

Снег упрощается до дождя,

Замок упрощается до гвоздя,
«Жди» превращается в слово «ждя»...
Не потревожит воздух
Сей грамматический пустячок.
Ах, Домодедово б на крючок,
Но пусть себе в небе пишут.
Да сколько, собственно, нужно ждать,
Чтоб вешенки ледяной наломать?
Месяц? Бери выше?
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Многое в нас — суета и притворство,
но в простоте и прожить не удастся.
А вольнодумство и стихотворство —
вот от чего я б хотел отказаться.
Я и бросал их — за два-три стакана.
Что получилось, вы знаете сами:
мне наплевать на кремлёвского хана,
только зачем я об этом стихами?
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Какая книга помогает чуду
понять все это?
Со временем и я с друзьями буду
лишь перечитывать из Нового Завета.
Слова любил я, холил и лелеял,
и не они, а я был постояльцем,
я засыпал в их мире и елее,
укрывшийся лоскутным одеяльцем.
Я знал: они останутся, я — гину,
а там и слов, скорей всего, не нужно,
и с радостью я повторял по чину
за предками сложившаяся службы.
Но бабочка проспект перелетает...
Я десять лет не соберусь ответить,
зачем так весела, о чём мелькает
и почему так хорошо на свете?..
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
А. Блюму

Мне показалось странным,
но говорят, что так:
для римских хулиганов
писал апостол Марк.
Для буйных и для просто
болеющих с утра
записывал апостол,
что слышал от Петра.
Он опускал детали
и не вдавался в быт,
зане Христа узнали б
гуляка и бандит.
И юноши Италии,
озябшие в грехе,
свою судьбу читали
в 17-м стихе.
Медлительней улитки
апостольски труды:
он добывает слитки
из нищенской руды.
Из человечьей глины,
из дёрна и дресвы
мы тянемся к “аминю”
шестнадцатой главы.
Надеждой простодушной,
что всех трудов — на час,
сей сердцеведец ушлый
улавливает нас.
Зато и посегодня
наивный неофит
дыхание Господне
над Марком ощутит.
Досель гремит из мрака
апостольских времён
благая весть от Марка:
уверовав — спасён!
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
Стихи — есть тоже форма дневника,
заметок на полях знакомого поэта;
в них жизнь осмысленно течёт из лета
в лето,
забывши о своих черновиках.
Но как ручьи — на мысли о реке,
черновики, и этот, карандашный,
мне возвращают жи ’ вый день вчерашний:
он под рукой — он у меня в руке!
Бесплодная сухая смоковни ’ ца,
то, чем вчера смущалась жизнь моя, —
под карандаш ложится на странице
и обретает радость бытия.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
За больничным окном, как везде по России, сирень
набухала листвой, зацвела, а потом оржавела...
Я стоял у окна, удивляясь, что вот и не лень
наблюдать это смертное, это привычное дело.
Находила гроза, и белели под ветром кусты,
словно, вывернув плащ шелковистой наружу подкладкой,
как на Троицком рынке, веселые злые персты
каждый шов проверяли и каждую сшитую складку.
Матюгальник небесный вовсю громыхал. Тополя
содрогались, роняя корявые мокрые тени.
С проблесковым огнём промелькнула планета Земля
Миргородскою улицей, Боткинских мимо строений.
Я остался один, но зато, утешая меня,
в темноте что-то булькало, ныло, скрипело, шептало...
Чтобы стало обычным такое скончание дня,
ты и отдал полжизни, но этого, кажется, мало.
………………………………………………………….

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО
ОСЕНЬ В САДИКЕ МОНЮШКО

Движением порывистым и грубым
она сожмёт обветренные губы
и повернёт усталое лицо,
посмотрит безразлично или праздно,
но ты судить не можешь беспристрастно,
заметив обручальное кольцо.

Едва дымиться утро над домами.
Сейчас ты встанешь, наблюдатель мой,
и все слова, не сказанные вами,
ты выдумаешь сам, придя домой.

Так с кем обручена Козлова Флора
Иосифовна, кто такой Козлов
и почему всё делает назло?

Козлов – инспектор райгоспожнадзора.

Едва дымится утро над домами,
как-будто отсыревшими дровами
обложен город был и подожжён,
и отдан горожанину на откуп.
Семейная двухвёсельная лодка
скрипит всю ночь под управлением жён.
Мы на мели. Неведомо куда
уходит ночи тёмная вода,
и вот уже в тумане развиднелись
изгибы школы Саломеи Нерис.

Богиня Флора, осени цветок,
зажгла костёр и чистит водосток.
Её Козлов уходит на работу.
Он походя приветствует жену:
- Привет, форелька!..

Ты идёшь ко дну,
А город наш уже приплыл в субботу.

Когда-нибудь изгибы «саломейки»
вас приведут к таинственной скамейке,
и будет склад похожим на костёл,
и женщина в оранжевом жилете
вновь унесёт из вашего столетья
охапку жёлтых листьев на костёр.
………………………………………………………….

Фотографии иллюстраций стихов Валерия Зубакова

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

Обложка книги М.Дилусенко «Междуречье»
Издательство «Вага», 1988 г. Вильнюс
………………………………………………………………………………………...............................................................................................................................................................

Вместо послесловия

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

Илья ФАЛИКОВ

ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ

Человечество, начавшееся с бомжа Адама и бомжихи Евы, ничем хорошим не кончит:
“нету Бога, и нет порога, —
так и подумаешь. Ну и ладно.
Пустые бутылки в сумку ссыпешь —
и спать, и пусть поднимает кипеж
арабский бомж Усама бен Ладен”.

Изначальное, всевременное, тотальное, глобальное бомжевание. Да и сама планета Земля существует без определенного места жительства. Певец оного существования Михаил Дидусенко прожил свою песню до конца, отдал ей все, что мог, “любя стихи, как ремесло” и оставив сей мир где-то в трущобе подмосковного поселка с диссонансным для нищего гостя названием — Расторгуево.
“Я б в кузницы пошел — кузнецы мне любезны,
они управляют огнем и рудою,
как песня стихами…”

Ему было почти 52. Уроженец Вильнюса, бывший актер, гротесковая фигура очарованного странника с финалом в чудовищном варианте кавалеровского кормления у любящей дамы преклонных лет, в бесхозном флигельке.
“По-английски
я уйду, не прощаясь”.

Эта тень не оставляет тебя при чтении дидусенковской книги и, может быть, мешает читать. Чистого чтения не получается, вторгается быт, и вовсе не литературный, вредят попутные вопросы, и прежде всего такой: что у них, бомжей, в башке? как они еще носят свои буйные головы? какой гордыней питается мозг позвоночника, искривленного донельзя? “Есть профессия — поэт”, — надеялся Дидусенко. На том и стоял, пока не упал окончательно.
Делать упор на судьбе поэта — неправильно. Потому что судьба его не завершилась. Что-то должно воспоследовать, получить развитие, и хотелось бы, чтобы оно было логическим. Да, мы любим покойников, но почему-то не всех, поскольку и в этих делах имеет место счастливая карта и фарт. Или наоборот. У Дидусенко была полная возможность получить признание еще при жизни. Знаменские подборки впечатляли. В антибукеровский шорт-лист он попал. Однако литкритика галдела о ком угодно, кроме него. Не помню ни одного отклика (кроме, пардон, своего). Как так? А так. У него самого сказано: “Нет так нет”.
Классическая судьба, не так ли? Нищая отверженность ходит сквозь века. Череда скорбных теней бесконечна. Протяни во тьме руку наугад — коснешься то Аполлона Григорьева, то Осипа Мандельштама, чуть ли не первого поэтического бомжа советской эпохи. Но имя Мандельштама нас наконец-то вернет к стихам как таковым. Приведу стихотворение, до которого не думалось о сходстве судеб.
Горец, легкий, как бумага,
над ущельем пролетал.
— Ты — ага, а я — Живаго! —
ундер грозно прошептал.
У него казенный штуцер,
пуля медного свинца.
Никаких не хватит Турций
на такого молодца!
Выстрел. Чу!.. За эхом эхо,
по горам: “Хухры-мухры!..”
— Оторвали человека,
понимаешь, от цхры!..
И опять ложится ундер
под ракитовый кусток:
нынче — отдых, на цугундер
он с утра возьмет Восток.
…Да, цхра. А вот не знали,
вижу мысли на лице.
Значит, вам привет от Даля,
том четвертый, буква “Ц”.

Я заглянул в Даля: цхра — карточная игра. Даль, кстати сказать, чуть не главный персонаж данной книги, возникает то там то сям. По частоте возникновения с ним может сравниться разве что Гете, но об этом ниже. Итак, разберемся в стихотворении, не лучшем, но показательном. Во-первых, у него есть посвящение: М.Ю. Предполагаю, это Лермонтов: кавказская война, ундер типа Максима Максимыча. К слову, “ундер” тоже есть у Даля. Думаю, и такие дидусенковские посвящения других вещей, как А.С. или А.А., означают поэтов, соответственно — Пушкина и Ахматову, и каждый раз на это есть основания. Общение с великими тенями вполне интимно.
Выход на Мандельштама начинается с первого же стиха “Ундер, легкий, как бумага”: “Квартира тиха, как бумага”. Хорей не амфибрахий, но Дидусенко идет дальше и напрямую — к “Фаэтонщику”:
“На высоком перевале
В мусульманской стороне
Мы со смертью пировали —
Было страшно, как во сне”.

В “Фаэтонщике”, кстати, есть и звук “ц”: “То бессмысленное “цо””. На этом пути, окликнув Мандельштама, автор перемолвился с Пастернаком: “ — Ты — ага, а я — Живаго!” — и пошел дальше. Куда? К Пушкину, разумеется. Кавказская война, хорей, удальство — “Делибаш”: “Перестрелка за холмами; / Смотрит лагерь их и наш…” и т.д. В итоге и “Фаэтонщик” нашел свой исток.
Автор не задумывал ничего этого. Все происходило само. Состав его стиховой крови богат и един с общей группой крови поколения. “Я родился в год смерти Лолиты” (Гандлевский). Дидусенко — двумя годами раньше: 1951, Лолита еще жива. Он пишет фантазию “Пошел Афоня на Афон”, на той горе происходят всякие вещи, в том числе:
“Пустая фляга
бренчит (мне помнится, Гандлевский
об этом пишет наповал…
Он “френч” с “Ургенчем” рифмовал,
был прав, конечно)”.

Попутно сказано: “В хибаре спят” (= “На даче спят”, Пастернак). Рядом — обращение к Учителю: может быть, к Пастернаку. Под занавес — в некоторой мере неожиданно — такой жестовый поворот:
“зубастый лошадиный Пригов
пытался переписывать, бывало,
отсюда тайны бытия…
Пытался, да”.

То есть — не получилось.
Дидусенко склонен к парадоксам, к жесту отказа. Он живет в ясном сознании того, что он недекларативно состоит из опыта многих поэтов-предшественников, он открыто заявляет о правоте сверстника, — а между тем вдруг у него вырывается:
“Нет в поэзии соседства,
нет и не было родства.
Только горькое юродство,
испытанье естества”.

С собратьями у него были нелады.
Если с горы тишины вернуться на горы войны, надо сказать — Дидусенко ранен ею, этой войной. Она прошла почти по всем стихам последнего десятилетия. Но даты под стихами отсутствуют, хронологию написания этой книги установить невозможно, книга невелика, и можно лишь предположить, что это — сгусток поздней его поры, “список зрелых предпочтений”. В пользу такого предположения говорит стилистическое единство книги. Проследить весь его путь нам не дано. Но коли это — избранные стихи, существуют ведь и другие?
Но композиция книги такова, что общий рисунок жизни автора вполне зрим и логика пути достаточно отчетлива. Вряд ли случайно та же кавказская тема проистекает из темы Санкт-Петербурга как имперской столицы. Надо оговориться: Дидусенко — отнюдь не политический поэт, не гражданский, не социальный еtc. Он — поэт, ему хватит, насколько может хватить поэтической стихии. Ничего там нет лобового, пафосно-обличительного, никакого бряцания кимвалов. Но он поэт прямого высказывания. Что на уме, то и на языке.
Вильнюс — Питер — Москва — Подмосковье. Таков общий маршрут судьбы. В Питере он не прижился, как об этом рассказывает Эргали Гер в замечательном предисловии к “Полосе отчуждения”. Выкинутый оттуда неприятием коллег, он прихватил с собой большой мраморно-гранитный кусок города, кусок российской истории — это, может быть, и есть памятник на его могиле. Для большинства русских поэтов отечественную государственность олицетворяет царь Петр, для Дидусенко — Павел. В этой персоне воплощена ирреальность всего того, что творится с родной страной веками.
У Дидусенко есть словцо ухмылка применительно к себе. Не знаю, насколько точно он определил тот резкий ветерок иронии, что гуляет по его стихам. Можно было бы сказать и по-другому, но он сказал так. Дабы обошлось без сиропа. Ухмылка так ухмылка. Излишне говорить о горечи в такой гримасе. Однако и легкая веселость не чужда этой музе. Он пишет, например, идиллию “Аристон и Пеламида” с эпиграфом “За Невою, за Невагой…” (из песни). Дидусенковский Аристон XVIII века — русский, его возлюбленная — немка, судя по всему. У них произошла, что называется, случайная связь в кустах на невском берегу.
“И назавтра Пеламида
мужа выучила петь:
— Пыло тело са Нефакой,
cа Нефакаю-рекой!..”
Больше сроду не встречались
героиня и герой”.

Ухмылка? Ну да. В таком духе Дидусенко, так сказать, освещает и другие, более существенные страницы нашей славной истории. По необходимости сардоническая маска мгновенно слетает с лица, тональность становится иной:
“Я понял, Бог, твою игру:
зачем ты дал России Павла?
Затем, что жизнь живую ненавидел
российскую — от имени Творца!”

О Боге, как видно по уже приведенным цитатам, поэт размышляет почти непрерывно и — далеко не в молитвенной позе. Господь не забыл Россию — от Его имени она ненавидима тем же Павлом. В очередной раз поэт вопрошает тоном Иова: “За что, Господь, смеешься надо мною, что то же самое, и над моей страною?”. Думая о том, “чем все закончится у нас”, Дидусенко в раздражении бросает: “Ужо мне ваше православие!” — стихотворение, так начатое, написано от имени женщины.
“Буду лютеранкой
или католичкой, а ваша вера — напоказ,
она ничем не отличается
от коммунистической привычки!”

Речь о качестве веры наших современников, а не о самой вере. Существование высшей инстанции, кажется, не подвергается сомнению, если не считать обмолвки: “Сам бы чирикал, хотя бы и некому”, то есть — если нет адресата молитвы. В общем и целом поэт по отношению к Господу находится на приличной дистанции, самым диковинным образом переходя с Богом на “Вы”, дело происходит на железной дороге, Некрасов тут как тут, но проблематика иная:
“Был перерыв на железной дороге.
Мимо затопленных дачных участков
я и пошел, размышляя о Боге,
что в эту зиму случалось нечасто.
Так-то вот, Господи! Метров полутора
мне не хватает до Вашего облака…
Вышли бы да предо мной постояли бы —
что же Вы больно так сердце мне давите!”.

Надо сказать, Дидусенко, при всем при том, при самых разных обстоятельствах, безукоризненно вежлив. Прибегнув к инвективе: “О женщина, ехидна, мать химеры! /Тебе нужны слепцы, нужны гомеры”, он элегически недоумевает: “Зачем Вы были иногда моя”. В другом случае, изображая ночной быт бомжа в подземном переходе: “Как йог, я спал на доске с гвоздями. / На “Вы” разговаривал с гостями”. Гостит у него, конечно, свой брат бомж, а также мент-муниципал. Господь объективно вписывается в эту компанию. Горькое юродство.
Точно так же он обращается к памяти Бродского: “Трудно поверить, что окончена ваша пря / с российской мовой”. Ухмылки и, сответственно, большого “В” тут нет. Но внутренний конфликт с поэтикой и личностью Бродского — налицо. У Дидусенко несколько стихотворений связано с Бродским. В том числе и вещь о горьком юродстве. Но есть вещь, в которой он забывает о вежливости:
“Я ныне вспомнил, как во время оно,
поэт, похожий на Трималхиона, —
короче, рожа не влезала в кадр —
поскрипывая кожей милицейской,
шагал себе по луже веницейской,
и мне казался худшею из падл”.

Трудно разделить это впечатление (я тоже помню тот телефильм), ну да ладно. Рядом с Бродским по Венеции ходил “приятель”, Рейн. Которого Дидусенко подает с большой симпатией:
“Приятель
был худощав, по-бедному опрятен,
неговорлив”.
Пересказывать все это не стоит,
важен финал:
“Мне было жалко: их, себя, Россию…”.

Конечно же, Дидусенко выстраивал себя и стоял на протесте. Но его вызов был, скажем так, ущербен: подмыт жалостью, всепониманием, причастностью к униженным и оскорбленным. К слову, о Достоевском. У другого поэта — Льва Лосева — есть стихотворение “Почерк Достоевского”, где говорится:
“Как заметил немецкий графолог,
нагулявший немецкий жирок,
книги рвутся и падают с полок,
оттого что уж слишком широк
этот почерк больной allzu russisch.
Ну, а что тут поделать — не сузишь”.

Эти стихи вполне мог написать Дидусенко. Напрасно он говорил об отсутствии соседства в поэзии. Лосев — его прямой сосед. Та же питерская выучка, та же легкость стиха, виртоузность как принцип стихостроения, работа в рамках модернизованной классической просодии, интонационная симметрия, сосредоточение на весе каждого слова и, наконец, — ухмылка. Плюс такая частность, как дойч, немецкий язык, внутри своего текста.
У Дидусенко вплетение немецких слов встречается не раз. Гете приходит в его стихи с оглядкой то на Лермонтова (“Горные вершины”), то на Маяковского: “Гете, такая лажа — гвоздь у меня в сапоге”. Напоминаю тем, кто подзабыл: “Я знаю, гвоздь у меня в сапоге /кошмарнее, чем фантазия у Гете” (“Облако в штанах”).
Но гвоздь бомжа — не гвоздь футуриста. Это не метафора. Это реальность. У Дидусенко непростые отношения с немецкой культурой. Может быть, сказывается — с оттенком отчуждения — прибалтийское происхождение. Как мы помним, его Пеламида поет о “Нефаке”. Гете настигает его почему-то в Домодедове и, небожитель, “выводит алмазный росчерк / в стеклянном осеннем небе”: Balde ruhest du auch (Подожди немного — отдохнешь и ты). Или такой зачин стихотворения: “Немка-смерть, твои повадки / мне знакомы… и т.д.” — Чехов в этом стихотворении повторяет “Ich sterbe” (Я умираю), а сам автор переходит на литовский в русской транскрипции: “Аш эсу” (Я есть). Вряд ли здесь можно говорить о германофобии. Гете все-таки работает по алмазу. Но нашему поэту чужд — орднунг. Всяческий порядок, включая железный регламент в стихотворстве. Он вообще полагает, что “любая лопается форма”.
Ему люб и дорог, как уже говорилось, русский немец Даль.
“Летит листва, как будто выпала
из Даля или в небо выплыла
из “Ангела запечатленного”
Лескова высокоученого”.
Какой-то человек, “один чудак”, ему советует:
“Плюй на все, живи по Далю.
Не собрать уже никак,
что оне насобирали”.

Автор продолжает тираду “одного чудака”, совершенно солидаризируясь с неназванным Блоком, тоже в какой-то мере немцем:
“Каждый раз читай до сна
замусоленный томище,
и пускай тебя поищет
конституциев блесна”,
намекая на “Так жили поэты”:
“А вот у поэта всемирный запой,
и мало ему конституций!”.

Выходит, “один чудак” — он сам, его альтер эго.
Поэты-виртуозы всегда рискуют. Мандельштам, как известно, мастером называл Кирсанова, себя в таковых не числил. Так же, видимо, думал о мастерстве и Пастернак, чем и объясняется, в некотором смысле, проглоченность его ответа на телефонный сталинский вопрос о Мандельштаме:
— Он мастер?
Можно себе представить, если перевернуть ситуацию, в каком диком положении оказался бы Мандельштам, задай ему вождь подобный вопрос о Пастернаке…
Мастерство Дидусенко особого свойства. Это реакция на нечеловеческую форму существования. На ее грязь, вшивость, вонь, общий смрад окаянности. Ночуя где-то под мостом или на Арбате, постелив газетку, он кладет голову на замусоленный томище — это Даль или, допустим, Библия. Ну как тут не сочинить очередной сонет?
“И грянул барабан. Вступили вслед за ним
Шошан, Шушан-Эдуф, Аламоф, Шошаним
и прочий инструмент Давидовой Псалтири.
В арбатский переход, как паводок в залом,
течет Москвы река, ее 8-й псалом,
что, дескать, человек владычествует в мире”.

Вот так он и владычествует.
Дидусенко и лирик-то не типовой. У него полно скрытых баллад, новелл, рассказиков — словом, сюжетов. Инстинкт лаконизма ему не изменяет. Обилие деталей не ведет к беллетристической болтовне. Стилизация — скажем, в “Солдатской песне” о Ермолове — не уничтожает серьезности разговора о происходящем. Отзвуки фольклора — их немало — не работают лишь сами на себя. Все в топку.

“Я хочу сказать, что верю:
есть профессия — поэт.
Слушай, посмотри за дверью?
нет так нет”.
Не типовой, но типичный — подлинный.
“Видишь, я плачу, чего же Ты хочешь еще?
Гордых не любишь?..”

Кажется, это обращение к Богу, на “Ты”. Но, может быть, и к женщине. У него немало их, обращений к женщине. Вот одно из них:
“Ты моя третья, можно сказать, попытка
стать долготерпеливым в жизни этой.
А уж куда иголка, туда и нитка.
Все. Ухожу. Видишь, стою одетый”.

ПАМЯТИ ПОЭТА МИХАИЛА ДИДУСЕНКО

..........................................................................................................................................................................................................................................

(голосов: 4)
ПОХОЖИЕ СТАТЬИ:
Раздел: РАРОГ » Поэзия
«Я НЕ ХОТЕЛ БЫ ВСЕХ ПЕЧАЛИТЬ...» В маленьком кусочке России, в городе Калининграде, на улице Пугачёва (бывшей когда-то Hardenbergstrabe) 12-24
Ч Е Р Н Ы Й А Н Г Е Л Часть IV Вероника АБРАМОВА Муза Бориса Рыжего - это демон-двойник, черный ангел. Таких людей демоны используют в
Ч Е Р Н Ы Й А Н Г Е Л Часть III Вероника АБРАМОВА Первый признак дьявола - это смех. Господь наш Иисус Христос никогда не смеялся, а только
Ч Е Р Н Ы Й А Н Г Е Л ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ Автор этого исследования – Вероника Валентиновна АБРАМОВА – бесспорно заслуживает уважения за верность
Раздел: РАРОГ » Проза
Литераторы Союза русских литераторов и художников Вильнюса РАРОГ Доктор гуманитарных наук Елена Петровна БАХМЕТЬЕВА СТАКАН КРЕПКОГО ЧАЯ ИЛИ
КОММЕНТАРИИ К СТАТЬЕ:
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

ХУДОЖНИКИ:

ЛЕТНИЙ «РУССКИЙ ВЕРНИСАЖ» В УКМЯРГЕ
ЛЕТНИЙ «РУССКИЙ ВЕРНИСАЖ» В УКМЯРГЕ Выставка «РУССКИЙ ВЕРНИСАЖ» Союза русских литераторов и художников "РАРОГ" открылась в Художественной галереи Центра культуры 2
«РУССКИЙ ВЕРНИСАЖ» ОТКРЫЛ В КЛАЙПЕДЕ СРЛХ «РАРОГ»
«РУССКИЙ ВЕРНИСАЖ» ОТКРЫЛ В КЛАЙПЕДЕ СРЛХ «РАРОГ» Традиционная, седьмая художественная выставка «Русский вернисаж», организованная Союзом русских литераторов и художников «РАРОГ»,
ПРАЗДНИК РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ВИЛЬНЮСЕ
ПРАЗДНИК РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ВИЛЬНЮСЕ Традиционный праздник русской культуры в Вильнюс прошёл в субботу 8 июня на певческом поле парка Вингис – представляем публикацию

Русские в истории и культуре Литвы:

Русские в истории и культуре Литвы
Copyright © 2016 CARAMOR.LT, ОО РАРОГ, | Все права защищены
Фотобанк В.Царалунга-Морара