ПРОЗА И ПУБЛИЦИСТИКА

К загадке понимания человеческого Я в своём очередном философском этюде пробует
«Литовский курьер» опубликовал в № 30(1170) интервью с членом правления СРЛХ
Сегодня, 28 июля в России отмечают 1030-летие крещения киевского князя
Сегодня 13 июля 2017 года в Вильнюсе на Антокольском воинском мемориале
Город Вильнюс был освобождён воинами Красной армии от немецких оккупантов 73

ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

06.07.14 | Раздел: РАРОГ » Проза | Просмотров: 1265 | Автор: Валерий Виленский |
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Владимир Викторович КОНОВАЛОВ родился в 1938 году. В Вильнюс из Омска приехал с родителями в 1949 году. Здесь в 1956 году окончил среднюю школу и несколько лет трудился на местных предприятиях и стройках. По окончании в 1965 году Вильнюсского государственного университета работал учителем, затем библиотекарем. В конце 70-х годов работал в издательстве «Вага» редактором и заведующим редакции (1978-1979) художественной литературы на русском языке. Публиковался в периодической печати Литвы и за её пределами с 1967 года. Выпустил сборник стихов «Полдень» (1977) и книги рассказов и повестей «Шиповник на взгорьях» (1980), «Эвкалиптовые семечки» (1983), «Сад нашей матушки» (1985) и роман «Ариаднина нить» (1988). Член Союза писателей СССР, затем - России, член Союза писателей Литвы.
Прошлом году в Вильнюсе вышла новая книга его рассказов «Если б и его душа…», одноимённое повествование из которой ниже публикуем.


ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Дёрнула же нелёгкая, спросил – спохватился: тебя что, за язык тянули, когда он для того и создан, чтобы вовремя скрывать мысли, чреватые неловкостью? Где там! Просто тем-то и крепка, что умом задним, до тайлерановых ли ей поучений. И всё-таки не спешите побивать меня каменьями. Сами прикиньте: при такой осанистости, моложавости, без единого седого волоса… и жизнь влачить одинокую, холостяком не согретым прозябать… Ну как здесь было умолчать, к собеседнику сочувствием не проникнуться, к тому же не без приличного по сроку и с ним знакомства.
Непрошенное вторжение в его планиду к размолвке - таки не привело; хрустнув дверцей громоздкого шкафа и сверкнув опять повеселевшими глазами, протянул он мне овально обрамлённый, под стеклом, снимок.
Не берусь судить, какой уникум до визга не восхитился бы при виде этих обнажённых алебастровых плеч, лебединого изгиба шеи, больших продолговатых глаз, едва заметной улыбки в уголках изящно очерченного рта… да, не берусь, но что бессовестной чести такой удостоил себя, - каюсь – было.
Оценив её, молча вернул я снимок владельцу, слегка озадаченному столь эмоциональным моим аскетизмом, и, как ни в чём не бывало, повёл речь о другом; он разговором увлёкся и о явленном мне изображении некой красавицы более ни словом не обмолвился. Между тем в голове у меня шло буквально белое кипение. Несоответствие типажей сидящего напротив меня потомственного сельского пролетариата с его заскорузлыми негнущимися клешнями и неистребимым ароматом солярки… и грациозно-романтической особы, выглядевшей подстать салонным аристократкам эпохи позднего классицизма, было так наглядно, так обескураживало, что фантастическому сему пассажу никакого сколь-нибудь соответствующего изъяснения дать я никак не решился. Приязнь? Взаимная? Да это – шутка! Розыгрыш! Мне – за непотребное любопытство – отмщение!
Короче, подробности появления снимка в весьма скудной обстановке здешней не более роскошной избы дальнейших вопросов не стоили: мало ли на свете чудаков, одиночество своё и потаённые проблемы скрашивающих лицезрением таких вот прелестниц – объектов их призрачного почитания. Очевидно, таким обожателем был и мой визами.
С таким увещанием я и возвращался от него к себе и под мельтешение юрких майских жуков дивился тому, с каким просветлённым выражением лица, верно, с минуту не отрывал он взора от снимка, прежде чем отправить его обратно в давешнюю темницу. И всю стёжку, протоптанную в уже налившихся росою травах, не переставал я качать головой и бестолково хмыкать: во даёт, а! Ну надо же!.. И пока не впал в дрёму, неотвязно мерещилось мне эта дива, и я всё бормотал, бормотал: быть такого не может. Ну, Стас…
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Впервые разговорился я с ним после того, как обзавёлся здесь почтенных лет усадьбой. Он завернул ко мне «на огонёк», чтобы - как погодя признался, - проведать о «заусенцах» в нраве поселившегося подле него нового соседа. С того парного мартовского полудня и пошёл отсчёт нашему знакомству, ходко окрепшему в тёплое дружество и желание видеться чем дальше, тем чаще. Тому редко и недальнее – шагов полтораста – расстояние между нашими избами, и плотная стена из ольхи, осины и орешника, скрывающая обе усадьбы от пытливого поселкового люда, и отсутствие в зоне видимости иного жилья. В общем, ничто ни мне, минувшей осенью спроваженному на пенсию, ни ему, отчего-то неверяще-обречённо махнувшему рукой на недалёкую свою, да, ничего не могло помешать нам иногда проводить время за «склянкой» чего-нибудь, приободряющего наши уже тоскующие без страстей и склонные к мыслям о запредельном души.
Так-то, за разговорами, и стало мне известно, что некогда, до моего здесь бессемейного обустройства, цунами сеймовских законов начисто смели с лица здешнее вполне преуспевающее коллективное хозяйство, а с тем лишило работы и моего соседа-механизатора. Национальный истеблишмент о нём, конечно, позаботился – сердобольно всучил ему право спасаться трудом индивидуальным; однако величайшим этим завоеванием доморощенных демократов он воспользоваться не спешил. Ему ли, с его мягким характером и неактивностью осваивать дела, требующие стремительно, по новому шевелить мозгами, не бояться риска при заманчивых гешефтах, вплоть до эквилибристики на канатах сомнительной дозволенности.
Между тем, хотя дни его радужными не назовёшь, он далеко не унывал. Его вполне устраивало неспешно копаться в огородике, присматривать за яблонями, обкашивать усадьбу и при таком удовольствии ещё полагаться на посильную подмогу городской родни, на ежемесячное пособие в качестве безработного, на – небезвозмездное – общение с поселковыми по их хозяйственным нуждам. Казалось, ничто и никогда его – добродушного флегматика – не выдернет из состояния каждодневной душевной расслабленности.
Пока не появились аисты…
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

По двое-трое, а то и десятком враз опускались они на луг, полого сползающий от усадьбы моего соседа к нынче заброшенному мелиораторами рву; луг был обилен разнотравьем, лягушками, мышами и прочей живностью, неотразимо приманивающими аистов.
Так вот, гостюя у Стаса, стал я замечать о его к аистам пристрастии по тому, как в разговоре со мной отчего-то начинал он вдруг ёрзать на скамье, невнятно, невпопад мне отвечать, затаив дыхание к чему-то за открытыми настежь окнами прислушиваться. В конце концов, однажды не вынося каких-то тайных терзаний, выбежал он на крыльцо, я – следом; и, сидя на выжаренных солнцем цементных ступеньках, долго любовались мы этими большими красивыми птицами.
С той-то поры что ни день – каждый стал почитаться у Стаса прожитым, можно сказать, для него благотворно, если аисты прилетали; вот ведь… Отчего-то стало казаться мне, что он упорно выискивает среди них какого-то одного. Потому я и не удивился, когда подав мне знак крыльца не покидать, с лягушонком в руке вдруг направился он к их стае.
При его приближении аисты дружно взлетели.
Но один - остался на месте.
Он недвижно торчал себе на одной ноге и, чуть склонив голову набок, с интересом смотрел на замершего подле него человека. Поверив, что его не опасаются, Стас подбросил ему лягушонка, после чего осторожно попятился к избе; следом и аист взвился над лугом…
На другой день аисту достался мышонок.
Потом – упитанная улитка…
Какая-то чудная… аистка, - как-то сказал Стас, угостив птицу очередным лакомством.
После таких его слов у меня сложилось впечатление, что в приязненном ему аисте сосед, видимо, каким-то образом вычислил аистиху, мне же было всё едино, какого поля является его пернатый знакомец, в ожидании которого отныне едва ли не всегда заставал я Стаса сидящим на крыльце, видел, как оживлялся он при появлении своей «аистки». И ведь принималась она, голенастая, за свой променад обязательно возле его избы, с каждым днём подлетая к ней всё ближе. Друг мой тишком следовал к ней, она с готовностью раскрывала клюв навстречу угощению; некоторое время они, будто зачарованные, смотрели друг на друга – и на том их рандеву заканчивалось.
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Но вот… аистиха не прилетела. На другой день – тоже. И в последующие дни не стало её видно.
Наступила несносная для Стаса пора, и тогда-то – чем бы ни занимались мы, о чём бы ни говорили, - стал я примечать более чем прозрачную у него в общении со мной принуждённость; в своём дружелюбии, в обращённых ко мне словах был он прежний, но в мыслях – не свой, чужедальний, будто в ином мире, в то, где только и мнилась ему его аистка.
Между тем время шло, вечерние зори исправно сдавали дежурство утренним – аистиха не появлялась. С тем и у соседей бытие пошло разлаживаться. Родне осточертел его чересчур созерцательный образ жизни, окончился срок выплаты ему пособия по безработице, грядки огородика глохли под гнётом сорняков, на зов поселковых подмогнуть, сказывался он нездоровым. Да он и впрямь выглядел неважно: постарел, исчез румянец с его щёк; удручённый мыслями, целыми днями лежал он нераздетый на несвежей постели, над немытой посудой роились мухи, от постоянно завешенных окон было в избе мрачно и душно…
Иногда, правда, его словно обжигало, он вскакивал с кровати, бежал на крыльцо и сидел там часами, однако… Другие птицы, те хотя бы изредка, но слетались на луг, и Стас издали пристально вглядывался в них и горестно вздыхал: его аистки по-прежнему не было видно.
Как-то, хмельной, с заплетающимися в траве ногами, он побрёл к ним.
- Где ты-ы? Где-е-е?
С трудом удалось мне его, плачущего, дома уложить…
Утром осмотрительно попенял я ему за нескладное его существование; сказал, что в немалом уже возрасте и ставшем заметно сирым положении благодетельней было бы ему печься о своём здоровье, нежели об аистихе. Неровен час, и в посёлке пойдут поминать о его диковинных набегах на этих птиц и выкликаний какой-то одной из них, пойдут судачить, что у бывшего тракториста не в порядке с «чердаком»…
- Ну-ну, я ещё… не того, - поднялся он с кровати.
Я выжидающе-жалостливо на него смотрел.
- Так говоришь, какой-то… одной. Я, это… понимаю, конечно… Но ты же видел – она меня совсем не боялась. И меня к ней что-то влекло… и сейчас тянет. А её, ведь чувствую, - ко мне… да! Но – что? Почему?.. А вдруг это… А-а-а… - махнул он рукой и поплёлся к шкафу, из недр которого извлёк знакомый мне снимок.
Что – опять эта загадочно-изысканная фея? Она-то здесь причём?
- Ты не знаешь… - Стас с горьким вздохом посмотрел на морё бесстрастное лицо. – Была она здесь! – вдруг крикнул он. – Жила… тем летом. Везли её куда-то – не то отдыхать, не то лечиться. Ну и… по капризу, что ли - от сопровождающей сбежала – и сюда её занесло. На такси! Чемодан, коробка, кровать-раскладушка при ней … даже холодильничек, во как! А сама – такая шикарная-а-а!.. Первым делом – ключ ей. Не от этой вот большой комнаты – ни-ни, - от той вон каморки с оконцем, выходящим в сад. Снимет, мол, под временное проживание, срока пока не знает; просит не беспокоиться, если оконце потребуется ей навроде входа-выхода. А ещё… если недели две-три о себе не даст знать – её не разыскивать; ну и… чтоб никаких у меня гостей! Вот, думаю, жиличку Бог наслал, не отказать ли? А она мне в лапу – такую деньгу… в год столько не зарабатывал!.. В общем… проживайте, шепчу, на здоровье.
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Заметив, что его рассказ меня увлёк, Стас воодушевился.
- Ну, значит, квартирует она, вежливая, весёлая такая… На прогулку отправится - тут же, подле хаты, походит-походит – и в каморку. И всё почему-то – в сумерки, ближе к ночи, когда вокруг ни души. Я за ней приглядываю, и хоть бы разочек чего такого «глотнул» - стесняюсь… Через неделю выпало мне её в прогулке – уже неблизкой – сопровождать. Идём себе, и всё-то она в потёмках видит, во всех потребностях; ей, сказывает, не внове и вот та водонапорная башня, и тот старинный дом с башенками, и костёл в окружении высоченных вётел. А потом – вообще давай загадывать: вот-де за тем крутым поворотом , в низине – заброшенная мельница с большим колесом, а за тем сосняком – озеро… И ведь сходится!.. Ладно, к озеру выходим, берегом идём. Луна светит, комары звенят, вверху листва шелестит, внизу воды поплёскивает… Она останавливается, прислушивается. А ведь ей, говорит, знаком этот плеск, да-да… наконец-то она это озеро разыскала; как же оно заросло камышом и осокой!.. Я себе помалкиваю, к её дури привыкаю. Вдруг она и выдаёт – знаете, говорит, ей кажется, что недавно была она птицей. Аистом. И летала. Высоко, далеко. Здесь! Поэтому окрест ей всё так хорошо знакомо, оттого. Наверное, её в здешние места вдруг повлекло.
Уловив моё вытянутое лицо, Стас хмыкнул.
- Хотел бы я на тебя взглянуть, окажись ты тогда на моём месте. Короче, выходило, что она – пыльным мешком из-за угла крепко стукнутая; к тому же сама сказала, что для поправки здоровья из столицы выехала… Тут – купаться ей вздумалось; я отвернулся, она тряпки с себя сбросила - и в воду. Поплыла, да в темноте-то так долго её с озера слышно не было, что испугался я. Анжела, кричу, Анжелочка, выходи!.. Является она с озера, что тебе русалка – совсем нагая. Мне бы зажмуриться, руками глаза прикрыть, а я , словно током шибануло, - окаменел, во рту пересохло, на неё пялюсь, взгляда от такой красоты отвести не могу… так она хороша, такая в лунном сиянии волшебная – капельки с её тела в воду скатываются, искрятся, и звон от них тихий-тихий стоит, будто они хрустальные. А она хохочет себе, брызгами меня осыпает; и ведь не маленькая девчонка-шалунья… за тридцать будет. Ну и… если в озере не утонула, то я – весь в ней сгинул… в мои-то лета.
Мне только и оставалось понимающе развести руками.
- На другой день, вижу, заскучала она, лекарствами запахло; просит меня в город съездить, столько-то и какой- рыбки купить; достаёт из коробки сачок, мышеловки… Ого, дивуюсь, опять какие-то вывихи; однако же в мыслях-то она у меня ангел – даже имя у неё к тому подходящее, - и хоть с заскоками она в голове, но не до пены же изо рта, не рычит, не кусается. Исполнил я заказ, а вечером она, уже через запертую дверь каморки, строго так велит – временно, по уговору, о ней забыть; и голос у ней уже какой-то… скрипучий, посторонний. На том смолкла она – и больше никакого со мной общения… Неделю её не вижу, вторую… Бывает, прошуршит там у неё что-то. Звякнет, пискнет… Или оконце звук подаст – всё, ни гу-гу! Вот я и…
- Ну-ну, и… - напрягся я.
- Так захотелось мне дознаться, зачем она таится. На свет не выходит… что вечером надумал я через щёлку в задёрнутом оконце за нею поглядеть.
Стас судорожно сглотнул.
- Вот, верь не верь, вижу – в полутьме коморки длинными, по-птичьи изогнутыми пальцами выхватывая из холодильничка и подбрасывая кверху, где нос её уродливо вытянутый как бы в длинный клюв, - жадно пожирает она прикупленную мною в городе сырую мойву… прямо с потрохами; при этом часто-часто, как делают птицы, вертит головой, словно опасается, что еду у неё отберут… Затем отправила в себя лягушку, мышонка. Живыми!.. Вот для чего, значит, нужны ей были сачок и мышеловка – по ночам охотиться.
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Наверное, у меня изрядно отвисла челюсть, потому что Стас остановился, чуть помолчал, потом усмехнулся и продолжил:
- От такой небывальщины с шумом и треском кинулся я через кусты куда глаза глядят; весь, исхлёстанный ветками, отдышался где-то у озера – давай гадать, что означает такое страшное превращение моей жилички…
Верху листва шелестит, под ногами плеск не умолкает…
Плеск! Тут-то и вспомнил я: она же сама сказывала, будто случалось ей летать в этих краях аистом. Может, в эти дни Анжелочка как раз в птицу, в асита, и обращалась, а покуда нужного вида не принимала – не хотелось ей никому себя казать.
Я ошеломлённо глазел на Стаса.
- Думаешь, я свихнулся, раз такое несу? Не-е, брат, что было, то было… Полторы недели в хату войти паниковал, где придётся отсыпался. Как-то утром из овина выхожу – она подле двери стоит. Уже не уродина, ни следочка не осталось от того, что я секретно на ней усмотрел. Верно, прочитала она на лице моём немалое смущение.
- Вы, грустно так улыбается… видели? Простите, если в испуг ввела, т а к о е с ней изредка, но случается… а потом проходит. Пока опять не прихватит. И слёзы на ресницах у ней навёртываются.
Стас покачал головой.
- Слава Богу, до августа больше ничего с нею не случалось. А там и время ей подоспело – к себе возвращаться. Собралась; раскладушку, холодильничек, сам видишь – оставила. Пообещала этим летом приехать, так её здесь нравится; вот, портретик свой подарила с надписью и московским адресом. На прощание – расцеловала меня в обе щеки, потом такси вызвала – и укатила. А я… ни словечком не обмолвился, что… Так она и не узнала…
Тяжело вздохнув, Стас умолк.
- Что ж ты её портретик в шкафу томишь?!. Ему на стене, на самом виду место!.. Ей, такой… такой раскрасавице! – На этот раз хвалу Анжеле воздал я от всей души.
- Не могу, - не сразу, печально сказал он. – Я ведь позвонил. В феврале: приедет ли? А мне… что она… что ей не стало. Той же осенью. Отчего – не сказали… и трубку бросили.
Не сговариваясь, мы понурили головы.
- Вот мне и пришло на ум: вдруг эта аистка – она, Анжелочка, и сеть. Что превратилась её душа в птицу, в ту, какой она себя иногда при жизни ощущала…
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Напрасно, напрасно терзался мой друг.
Аистиха объявилась!
- Эх ты, - подначивал я его. – Она ведь дама, ей полагается и в гнезде сиживать. Так что некогда ей было с тобой шашни водить.
Стас только ухмыльнулся и ещё усерднее отлавливал для аистихи мышей, лягушек, улиток и прочую тварь.
Венцом же их приязни стал день, когда он, приблизившись вплотную и угостив лягушонком, погладил её по спине – и она не взлетела; подняла клюв – и давай стучать, трещать одной его половиной о другую… ну как бы важное что-то пыталась она Стасу сказать.
А может, так оно и случилось, и он её понял. Потому что по возвращении на лице его перемежались и восхищение, и удивление, и надежда, и тоска…
Я тронул его за плечо, он посмотрел на меня, как на чужого; затем покачал головой и, глядя в сторону улетающей аистихи, прошептал:
- Если б и моя душа…
Во мне так и зудело желание проведать, что он этим хотел сказать, но, я стерпел. Между тем меня осенило: не увековечить ли их – моего друга и его аистиху, - и зря опасался я, что идея сфотографироваться с ней оставит его равнодушным.
Снимок получился отменный, Стас повесил его на стене, и теперь, когда на двор пришла осень, предстоящая разлука с аистихой не томила его; ничего, говорил он, - весной вернётся, а здесь уже будет для неё… - но снова о чём-то не досказал…
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…

Улетела аистиха на юг, я тоже покинул усадьбу, и навестил её где-то в ноябре – порадоваться встрече с другом, а также поведать ему о том, что вызнал в городе: его красавица-жиличка страдала редчайшей неизлечимой болезнью – синдромом Хенманна.
Однако Стаса я не застал; на мой выклик отозвался его племянник. Он-то и опечалил меня вестью – с тяжёлым тележным колесом мой друг добрался почти до вершины огромного клёна… и сорвался. Так и не удалось ему обустроить опору для аисткиного гнезда.
Памятуя славного человека, глазами зашарил я по стене в поисках снимка, на котором они рядом – Стас и его аистка.
Нашёл. На нём были – два аиста.
ЕСЛИ Б И ЕГО ДУША…
…………………..............................................................................................................................................................…………………………………………………………………
(голосов: 4)
ПОХОЖИЕ СТАТЬИ:
Раздел: РАРОГ » Поэзия
«Я НЕ ХОТЕЛ БЫ ВСЕХ ПЕЧАЛИТЬ...» В маленьком кусочке России, в городе Калининграде, на улице Пугачёва (бывшей когда-то Hardenbergstrabe) 12-24
Раздел: РАРОГ » Поэзия
Поэтические чтения СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН Ларисы АЖУКЕНЕ Если бы человек мог знать свою судьбу, был бы он счастлив от этого знания? Нет, конечно! Ибо
Раздел: РАРОГ » Проза
Писатели Союза русских литераторов и художников Вильнюса «РАРОГ» СКАЗКИ ГАЛИНЫ ТИМОФЕЕВНЫ Рядом с Галиной Тимофеевной СВИРОБОВИЧ даже её
Раздел: РАРОГ » Проза
Валерий ЗУБАКОВ ОЧКИ Однажды Петя нашел очки. Не простые очки, а золотые. В футляре от самого Кристиана Диора. Принес Петя очки домой и
Раздел: РАРОГ » Проза
Литераторы Союза русских литераторов и художников Вильнюса РАРОГ Доктор гуманитарных наук Елена Петровна БАХМЕТЬЕВА СТАКАН КРЕПКОГО ЧАЯ ИЛИ
КОММЕНТАРИИ К СТАТЬЕ:
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

ХУДОЖНИКИ:

200-ЛЕТИЕ ХУДОЖНИКА И.К.АЙВАЗОВСКОГО
200-ЛЕТИЕ ХУДОЖНИКА И.К.АЙВАЗОВСКОГО Сегодня, 29 июля исполняется 200 лет со дня рождения замечательного русского художника, армянина по происхождению
ЧАРУЮЩИЕ МЕЛОДИИ ЦВЕТУЩЕГО ЛЕТА
ЧАРУЮЩИЕ МЕЛОДИИ ЦВЕТУЩЕГО ЛЕТА Концерт с участием известных артистов Национального театра оперы и учениц музыкальных школ Вильнюса состоялся 27 июня в
ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ НА «РУССКОМ ВЕРНИСАЖЕ»
ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ НА «РУССКОМ ВЕРНИСАЖЕ» В клайпедском Центре национальных культур и в помещении Генерального консульства России в Клайпеде 16 июня состоялось открытие

Русские в истории и культуре Литвы:

Русские в истории и культуре Литвы
Copyright © 2016 CARAMOR.LT, ОО РАРОГ, | Все права защищены
Фотобанк В.Царалунга-Морара